 |
|
Ну вот, вы опять вертитесь в кресле. Пожалуйста, успокойтесь и ответьте мне, положа руку на сердце: совершили вы в своей жизни хоть что нибудь замечательное? — Нет...
Глава первая Два мира Я начну свою историю с одного происшествия той поры, когда мне было десять лет и я ходил в гимназию нашего города...
И все они были голые. Вернее, полуголые, что еще страшнее. Их голубые вигоневые штаны были наполнены огромными подвижными ягодицами...
Текстильный дизайн, проектирование домов - Бюро Линия 8.
Проектирование канализация на даче от компании Тиал Групп.
Переплет документов
Фирма обеспечивает архивные услуги: строгое соблюдение условий конфиденциальности. Большой практический опыт работы.
www.mosarchiv.ru
Другие книги автора:
Россия, рубеж XIX и ХХ столетий. Театральный ренессанс совпадает с пришествием нового литературного направления – символизма. Но его адепты слишком юны. Взоры публики обращаются к Западу. На русской сцене безраздельно царят немец Герхардт Гауптманн ("Перед восходом солнца", "Потонувший колокол"), бельгиец Морис Метерлинк ("Слепые", "Смерть Тентажиля"), норвежец Генрик Ибсен ("Пер Гюнт", "Гедда Габлер", "Строитель Сольнес"). Это еще не символизм, лишь предисловие к нему, но привыкнуть-то надо…
Генрик Ибсен к тому времени – литературный патриарх. Он ровесник Льва Толстого, ему за семьдесят. С портретов глядит на зрителей его лик германского языческого бога Одина – мощный, словно вырубленный из грубого камня северных гор, обрамленный белоснежной ледниковой шевелюрой и дедморозовской бородой с пышными бакенбардами.
Норвегия – это горы, обрывающиеся в океан. Холодная северная страна, столица которой называется Христиания. Конечно, норвежцы – уже не те норманны-викинги, что тысячу лет назад наводили ужас на всю Европу. Они жаждут независимости от Швеции (которую получат в 1905-м), они пронизаны своеобразным северогерманским стоицизмом и духом скальдической поэзии. В них, наружно европеизированных и невозмутимых, живет то архаическое чувство земли и первобытной мощи, которое с восторгом опишет кабинетный философ Ницше, которое позже передаст в своих романах Кнут Гамсун и которое с не меньшим восторгом и трепетом почует в пьесах Ибсена истосковавшаяся по героике русская публика.
Тогдашнюю популярность Ибсена в России сейчас трудно не только понять – даже представить. Сильные люди, обнаженные страсти, афористическая ницшеанская стилистика пьес Ибсена действовали на русских людей, как наркотик. Гимназистки бредили образом Сольвейг, гимназисты зачитывались до самоубийства. Самого писателя мифологизировали – он казался не просто драматургом, но мудрым вещуном-провидцем, его почтенный возраст доводил почтительность до почитания.
Всему свое время. С расцветом русского Серебряного века ибсеномания ослабела, затем исчезла, а Генрик Ибсен занял подобающее ему место – в пантеоне классиков мировой литературы. Подобающее – в том смысле, что если составить "ассамблею драматургов" по принципу одного автора от одной страны, то от Норвегии другого кандидата просто не может быть.
Источник: peoples.ru
Тем временем:
...
Фирсов умылся в ручье и прополоскал рот, а потом пошел скорее дальше;
дом его отца уже был близко, и к вечеру можно успеть дойти до него.
Как только смерклось, Фирсов увидел свою родину в смутной, начавшейся
ночи. То было покатое, медленное нагорье, подымавшееся от берегов Потудани к
ржаным, возвышенным полям. На этом нагорье расположился небольшой город,
почти невидимый сейчас благодаря темноте. Ни одного огня не горело там.
Отец Никиты Фирсова спал сейчас: он лег, как только вернулся с работы,
когда еще солнце не зашло. Он жил в одиночестве, жена его давно умерла, два
сына исчезли на империалистической войне, а последний сын, Никита, был на
гражданской: он, может быть, еще вернется, думал про последнего сына отец,
гражданская война идет близко около домов и по дворам, и стрельбы там
меньше, чем на империалистической. Спал отец помногу -- с вечерней зари до
утренней, -- иначе, если не спать, он начинал думать разные мысли,
воображать забытое, и сердце его мучилось в тоске по утраченным сыновьям, в
печали по своей скучно прошедшей жизни. С утра он сразу уходил в мастерскую
крестьянской мебели, где он уже много лет работал столяром, -- и там, среди
работы, ему было более терпимо, он забывался. Но к вечеру ему делалось хуже
в душе, и, вернувшись на квартиру, в одну комнату, он поскорее, почти в
испуге, засыпал до завтрашнего утра; ему и керосин был не нужен. А на
рассвете мухи начинали кусать его в лысину, старик просыпался и долго,
помаленьку, бережно одевался, обувался, умывался, вздыхал, топтался, убирал
комнату, бормотал сам с собою, выходил наружу, смотрел там погоду и
возвращался -- лишь бы потратить ненужное время, что оставалось до начала
работы в мастерской крестьянской мебели.
В нынешнюю ночь отец Никиты Фирсова спал, как обычно, по необходимости
и от усталости. Сверчок, уже которое лето, жил себе в завалинке дома и
напевал оттуда в вечернее время -- не то это был тот же самый сверчок, что и
в позапрошлое лето, не то внук его. Никита подошел к завалинке и постучал в
окошко отца; сверчок умолк на время, словно он прислушивался, кто это пришел
-- незнакомый, поздний человек...
